Голод терзает нестерпимо
Изба пуста. В одном окне вылетело стекло, против окна намело продолговатый сугроб. Стены заиндевели, из пазов торчит заснеженный мох. В правом углу печное место квадрат из плах, набитый землей, на нем кусок проржавевшей грубы. Печку рыбаки увезли. Шарю по всей избе, хоть бы сухарь найти или вяленой рыбы кусок. Ничего... Как говорится, ни синь пороху. Устал, сел на лавку возле стола, положил на него руки и приник головой. Сил совсем мало, голод терзает нестерпимо. А в мозгу что-то путается, какие-то обрывки мыслей и все около еды кружатся. «Еще бокалов жажда просит залить горячий жир котлет...» Жир котлет... Жир котлет... Ах! Александр Сергеевич! И опять он же: «В глуши, во мраке заточенья»... А я ведь засыпаю. Ах, черт! Какая там глушь, какой мрак... Встать! Спускаюсь с лестницы на четвереньках, спиной вперед, не свалиться бы. Ядне на выдуве развел небольшой костерок, сидит около него и ладони вытянул к огню, греет руки... А сам тихонько клонится вниз, задремывает. ! говорю ему по-зырянски... Ничего нет! Мунам, отвечает. Пошли. Поднял оленей. Вот тут светлое место, видать, дорога к избе летник, Зимой-то не езжено. По ней пойдем. Она чищеная вырублен лес, рыбаки прокладывали. А снегу намело в лесу! Не проехать нам, шибко убродно, не потянут олени. Садись. Проехали метров двадцать, олени встали. Передовой вздыбился и лег, за ним вся упряжка. Ослабли олени, четверо суток голодные и морозом да негром на губе-то их выжало. Не потянут двоих. Ядне, я тяжелый, ты в два раза легче меня. Сиди правь упряжкой, а я сзади по промятой дороге за тобой, хоть на Четвереньках. Давай так попробуем, тут версты две лесом, а там на озеро выйдем. На озере снегу мало, сдуло, наверное, пургой в один конец. А за озером и Ватанги. Гусь я сброшу, в нем как поползешь?!